Ассоциация "Северная археология"
По вопросам обращайтесь: 
Константин Карачаров 
 
Новое на сайте 
О нас 
Наши партнеры 
Инструкции и пособия 
Публикации 
Искусство Севера
эпохи железа
 
Наши проекты 
Архивы 
Наши экспедиции 
Форум 

Национальный  фонд «Возрождение Русской Усадьбы»
Rambler's Top100


<< Назад

ВОЖПАЙСКАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

      Настоящая работа посвящена одному из ярких культурных явлений эпохи средневековья на севере Западной Сибири, имевшему распространение, по крайней мере, до западного Таймыра. Речь здесь пойдет о вожпайской археологической культуре, выделенной Л. П. Хлобыстиным на основе материалов стоянки Дюна III на Западном Таймыре с привлечением материалов западносибирских памятников (Хлобыстин 1993, 19-27). Правомерность выделения этой археологической культуры до сих пор оспаривается частью исследователей. В предлагаемой работе сделана попытка на основе новых данных разобраться в этом вопросе, отточить аргументацию и представить свое мнение.
      Собственно вожпайский стиль в керамике был выделен В. Н. Чернецовым. Несмотря на то, что он не смог разобраться в средневековых керамических комплексах Западной Сибири, помещая сосуды одного стиля и времени в разные выделенные им хронологические группы (этапы), однако он четко выделил вожпайскую керамику: «Керамику из Вож-Пая и Барсова Городка уже трудно безоговорочно относить к оронтурскому типу. В ней отсутствует ряд характерных для этого типа черт. По-видимому, ее следует рассматривать как переходную и выделить в особую вожпайскую группу…». При этом, следуя общей идее автохтонного развития, он все же рассматривал ее в рамках оронтурского этапа нижнеобской археологической культуры. (Чернецов, 1957, с. 200).
      В 1991 году группа уральских археологов Н. В. Федорова, А. П. Зыков, В. М. Морозов, Л. М. Терехова пересмотрели схему В. Н. Чернецова. В первую очередь они посчитали неправомерным выделение В. Н. Чернецовым нижнеобской археологической культуры. По их «представлению материалы лесной зоны Западной Сибири обнаруживают преемственность с памятниками раннего железного века и настолько близки с ними, что логичнее рассматривать их либо в рамках одной археологической культуры, либо отказаться от этой таксономической единицы» (Федорова и др, 1991, с. 127-129). При этом они совершенно не рассматривали возможность более дробного деления на культуры, хотя и отмечали культурное своеобразие выделенных ими этапов развития материальной культуры. Предпочтение было отдано отказу от термина «археологическая культура» (Федорова и др, 1991, с. 129). Памятники группировались ими в «культурно-хронологические типы» (Федорова и др, 1991, с. 127) (не вижу разницы с таксоном «археологическая культура»). Вслед за В. Н. Чернецовым эти авторы отказали в самостоятельности вожпайским комплексам и рассматривали их как наиболее ранние в рамках кинтусовского «культурно-хронологического типа» (Федорова и др, 1991, с. 137-139). Как уже говорилось выше, Л. П. Хлобыстин посчитал правомерным выделение самостоятельной вожпайской археологической культуры со своим ареалом и уникальным керамическим стилем (Хлобыстин, 1982; 1993, 19-27). Он считал, что эта культура сформировалась в Обь-Иртышье и по средней Оби, по рекам текущим с Сибирских увалов, распространилась в приполярные районы Западной Сибири и от туда на запад Таймырского Заполярья (Хлобыстин, 1993, с. 26).

      Культурная самостоятельность
      Как можно было заметить, в настоящее время нет единой позиции в принципах культурной типологии и классификации археологического материала эпохи средневековья для лесной зоны Западной Сибири. Многие исследователи продолжают придерживаться весьма запутанной схемы В. Н. Чернецова. Другие, например, вышеназванные уральские ученые, попытались создать новую. В отличие от В. Н. Чернецова, они обоснованно и верно определили генеральную линию изменений в культуре, которая вряд ли будет серьезно пересматриваться в ближайшее время. Однако они внесли значительную путаницу в методологию вопроса. В добавок к тому, что они подменили термин «археологическая культура» термином «культурно-хронологический тип», в 1993 году А. П. Зыковым и Н. В. Федоровой на XII Уральском археологическом совещании ввели понятие «Обь-Иртышская культурно-историческая общность» определив ее как «высшее проявление степени генетического сходства археологических комплексов северо-западной Сибири эпохи железа». Однако общность (людей) не может быть проявлением сходства археологических комплексов – наоборот, сходство археологических комплексов может свидетельствовать о существовавшей некогда общности людей, отражать общность культуры.
      Лесная зона Западной Сибири представляет собой относительно замкнутый природно-географических район. На мой взгляд, прежде всего этот фактор и сыграл ведущую роль в формировании здесь на различных этапах сменявших друг друга генетически связанных или не связанных историко-культурных общностей. Их формирование происходило в результате взаимодействия родственных и неродственных этносов, волею судеб оказавшихся в определенный период (этап) в этом регионе. В силу общности исторической судьбы и в результате взаимного влияния у них складывались сходные культурные особенности – стереотипы в материальной и духовной культуре, которые нашли свое отражение и в археологическом материале: в типах поселений, фортификации, утвари (прежде всего, керамике), одежде, погребальном обряде и ином материальном выражении культовой практики... То есть, если стремиться к обобщению, то стоит говорить о историко-этнографической или историко-культурной области (несмотря на равнозначность, второй термин в приложении к археологическому материалу кажется предпочтительнее).
      Историко-культурные области являются историческими категориями и их ареалы зависят не только от географических факторов, но и от процессов развития конкретных этнических образований, их группировок, культурного, политического и экономического взаимодействия. Именно по этому в различные периоды средневековья границы Обьиртышской историко-культурной области (здесь я пытаюсь сохранить название, предложенное А. П. Зыковым и Н. В. Федоровой) с ядром где-то на Средней Оби имели различные очертания. Этим же можно объяснить и «растягивание» границ этой области до Таймыра в «вожпайское» время.
      Стремление «упаковать» все средневековье и даже ранний железный век Западной Сибири в одну археологическую культуру или вообще отказаться от выделения культур кажется не совсем правильным. Ведь именно выделяя археологические культуры, мы прослеживаем смену историко-культурных образований прошлого и собственно развитие культуры. Отказ от этого на основании утверждения о «преемственности» между «культурно-хронологическими типами» нельзя считать обоснованным. Ведь преемственность – это, прежде всего, связь между явлениями в процессе развития, когда новое, снимая старое, сохраняет в себе некоторые его элементы. Так, например, нельзя отказывать в самостоятельности английскому языку на основании того, что в нем присутствует кельтский субстрат.
      Разделяя мнение Л. П. Хлобыстина, о культурной самостоятельности вожпайского феномена, я попытался несколько расширить и укрепить аргументацию.
      1      Одним из индикаторных признаков (в большинстве случаев единственный или основной) для выделения археологических культур является керамика, точнее стиль керамической посуды. Проблем с идентификацией вожпайской керамики у исследователей не возникает. В. Н. Чернецов отмечал «сухость» орнаментации вожпайской керамики (Чернецов, 1957, с. 198) и характерные для нее «орнаментальные зоны на шейке, состоящие из косых лент или треугольников», заштрихованных в разных направлениях (Чернецов, 1957, с. 200). Интересна субъективная оценка вожпайского стиля Н. В. Федоровой, А. П. Зыковым, В. М. Морозовым и Л. М. Тереховой. Они, напротив, называют ее «нарядной». При этом дают очень близкое к чернецовскому описание, в котором отмечают, что к керамике «так называемого вожпайского типа» относятся «сосуды, украшенные на шейках лентами наклонных полос, ромбов, взаимопроникающих треугольников, заштрихованных в разных направлениях, горизонтальной ёлочкой, ниже – исключительно гребенчатым штампом» (Федорова и др., 1991, с. 137-138). Кроме того, «группа уральских ученых» отметила, что в погребальных комплексах этого времени встречаются приемущественно сосуды с «обедненной орнаментацией: гребенчатая ёлочка и ряды горизонтальных оттисков гребенчатого штампа на шейке» (Федорова и др., 1991, с. 138-139). То есть, в вожпайской посуде они выделили две группы – «классическую нарядную» и «с обедненной орнаментацией».
      Доминирующими в орнаментации вожпайской керамики являются оттиски гребенчатого штампа. В отличие от посуды предшествующего и последующего времени в орнаментации отсутствует отступающая техника. В «классическом» варианте на вожпайских сосудах присутствуют следующие орнаментальные зоны: ряды вертикальных или наклонных оттисков, как вариант – «горизонтальная ёлочка»; полосы с мотивами взаимопроникающих треугольников, ломаной линии или нескольких ломаных линий, иногда образующих ромбы, наклонных лент; горизонтальные линии, как правило, разделяющие орнаментальные полосы. Срез венчика не орнаментирован. Обычно на сосуде присутствуют три горизонтальные орнаментальные зоны, разделенные линиями, и незаполненная оттисками штампа полоса по линии глубоких наколов на шейке. Полоса с «основным вожпайским мотивом» (взаимопроникающими треугольниками, ломаной линией или наклонными лентами), как правило, занимает центральную часть композиции в верхней части тулова от перегиба шейки до нижней линии плечика или перегиба тулова (рис. 3-5). Нередко вместо «основного вожпайского мотива» на сосудах представлен ряд наклонных или вертикальных оттисков гребенчатого штампа; иногда их два, в этом случае они разделены двумя или тремя горизонтальными линиями. Кроме того, в орнаментации ряда сосудов использован ромбический или треугольный штамп с поперечной штриховкой или сеткой. От кучиминской керамики в качестве субстратного элемента сохранились фестоны, нередко завершающие декор вожпайских сосудов в нижней части.
      Естественно, что существует множество комбинаций, которые встречаются несколько реже. В их числе и сосуды с «обедненной» орнаментацией, когда на сосуде отсутствует центральная полоса или они орнаментированы исключительно мотивом «ёлочка». Сосуды такого типа, как правило, небольшие и встречаются чаще, как уже было отмечено, в погребальных комплексах. Что касается формы, то можно отметить, что сосуды характеризуются укороченной шейкой, переход к тулову/плечу начинается сразу же под линией глубоких наколов. Еще одна характерная черта – наколы не образуют с внутренней стороны «жемчужины», в некоторых случаях вздутия едва намечены.
      Уникальность вожпайского керамического стиля была подтверждена результатами статистической обработки, проведенной В. И. Семеновой (Семенова, 2001, с. 162).
      На Средней Оби в комплексах вожпайского времени встречаются сосуды с орнаментом, выполненным различными разновидностями С-видного штампа. Примесь эта довольно устойчива. Такие сосуды найдены и на могильнике Усть-Балык, погребения 16, 17, 6 (Семенова, 2001, с.58, рис 14: 17-19); на могильнике Барсов Городок, погребения 82, 90 (Arne, 1935, p. 126, 128), 123, 129, 140, 144, 170 (Зыков, 1988); на Сайгатинском VI могильнике, погребения 98, 105 (рис. 6: 1, 2). Кроме того, встречены сосуды, сочетающие в себе гребенчатые и С-видные штампы: Барсов Городок – погребения 120, 121, 131, 143 (Зыков, 1988). Я думаю, здесь стоит говорить о двух одновременных традициях, которые, возможно, сосуществовали если не на одной, то на близких территориях и находились во взаимодействии друг с другом. Отметим, что манера орнаментации С-видными штампами очень близка гребенчатой. Мотивы орнаментов очень близки, близка и техника нанесения (оттиски без протаскивания или отступания).
      Безусловно, вожпайская посуда отличается как по форме, так и по орнаментации. Преемственность керамических стилей в цепочке кучиминский – вожпайский – кинтусовский, на мой взгляд, не идет дальше преемственности отдельных элементов или мотивов. Сменяя предшествующий стиль, например, вожпайская посуда наследует «кучиминские» фестоны, а в орнаментации кинтусовской посуды часто использована «вожпайская» полоса взаимопроникающих треугольников.
      2      Ареал распространения вожпайского керамического стиля отличается от территории, на которой встречается кучиминская и кинтусовская керамика. Он значительно дальше уходит на восток, судя по раскопкам стоянки Дюна III, захватывает, по крайней мере, Западный Таймыр. При этом на Западном Таймыре эта орнаментальная традиция не получает развития в более поздней посуде усть-половинковской культуры (Хлобыстин, 1993, с. 26). В лесной же зоне Западносибирской равнины сформировался керамический стиль (кинтусовский), который интегрировал в себя вожпайский субстрат.
      3      «Приход» вожпайской археологической культуры – это не просто смена керамического стиля. Исчезает такой яркий элемент предшествующей кучиминской культуры как городища, имевшие в основе построения прямоугольник с мощной, часто многорядной, системой обороны и уличной планировкой. «Чистых» вожпайских городищ еще не обнаружено. Не исключено, что собственной вожпайской фортификации и не существовало. Городища следующей кинтусовской археологической культуры отличаются от «кучиминских». В основе их построения лежит круг – это круглые городища. Их площадь меньше, «уличность» в планировке отсутствует.
      Исчезновение «кучиминской» традиции фортификации вряд ли можно связывать с внутренним развитием этой культуры. Скорее всего, определяющую роль сыграли внешние факторы.
      4      Погребальный обряд вожпайского периода также имел некоторые отличия как от «кучиминского», так и от «кинтусовского». По Сайгатинскому некрополю прослеживается то, что территориальные группы погребений почти всегда относятся к конкретным выделяемым культурным периодам, случаи смешения редки. Так ранняя группа Сайгатинского III могильника, расположенного в восточной части урочища, перестает функционировать в IX веке, в момент прихода «вожпайской» традиции. Одновременно появляются «вожпайские» группы погребений в западной части. Позже здесь же появляются «кинтусовские» погребения, однако они образуют отдельные группы.
      Слом в погребальном обряде особенно заметен при переходе от кучиминской традиции к вожпайской. Несмотря на то, что ориентировка могильных ям продолжала тяготеть к меридиональной, но умершие в них укладывались головой, как в южном, так и в северном направлениях. В «кинтусовское» время и ориентировка ям становится неустойчивой. В вожпайской погребальной практике начинает использоваться керамическая посуда и стрелы с наконечниками (или наконечники?), – элементы не характерные для кучиминского времени. В более позднее время их использование становится массовым.
      5      Еще одним подтверждением значительных изменений при переходе к вожпайскому периоду может служить тот факт, что в одной и той же группе погребений и даже могильной яме встречены останки представителей хоть и близких, но разных антропологических типов (Ражев, 2005). В пользу значительных политических событий и подвижек групп населения косвенно могут говорить и погребения с выраженной воинской атрибутикой, а также останки людей со следами боевых травм. Интересно отметить, что в вожпайских воинских погребениях, как правило, не встречается оружие с длинными клинками типа сабель или палашей (мне известен лишь один случай). В аналогичных «кинтусовских» погребениях палаш или сабля являются одним из основных атрибутов.

      Вряд ли можно говорить о «спокойном» развитии в последние два века первого тысячелетия нашей эры. Исходя из вышеизложенного, правомерно предположить, что территория Западной Сибири испытала значительный импульс в культурно-политической сфере. Необязательно он привел к глобальным миграционным процессам. Его распространение в таежной зоне могло иметь характер волны, когда состояние распространяется без значительного перемещения составляющих элементов среды. Однако нельзя исключать и миграционных факторов, что подтверждают антропологические данные. В пользу гипотезы импульса говорит и факт «прорыва» вожпайского ареала на Таймыр.

      Этническая интерпретация
      Вопрос об этнической принадлежности вожпайского феномена ставился исследователями с момента его выделения. В. Н. Чернецов всю «штампо-гребенчатую» керамику связывал с «древнехантыйским» населением (Чернецов, 1957, с. 180). Л. П. Хлобыстин соотносил ее с самодийцами и считал, что население, оставившее после себя вожпайскую археологическую культуру, является прямыми предками «ненецкого и энецкого народов» (Хлобыстин, 1993, с. 26). В. И. Семенова более осторожна в своих выводах. Она считает, что завершение этногенеза обских угров относится к середине II тыс. н. э., а «этническое определение вожпайского населения затруднительно». Лишь в предположительной форме она говорит о том, что оно могло «принадлежать самодийской ветви древнего уральского населения с включением палеосибирского ядра» (Семенова, 2001, с. 180-181).
      Действительно, этническая интерпретация один из самых щекотливых моментов. Сложно сопоставлять керамический стиль и язык людей, которые изготавливали посуду. Здесь нет прямой связи. Говоря о культурной общности, реконструируемой по археологическим материалам, нельзя однозначно подразумевать (хотя нельзя и исключать) единый хозяйственно-культурный тип и/или этническую общность, что было маловероятно на такой огромной территории с различными природными зонами. Она могла включать полностью или частично генетически связанные и несвязанные этносы с различными типами хозяйства, объединенные едиными или очень близкими эстетическими стереотипами, духовной и материальной культурой. Соотнесение же с современными этническими образованиями или неким «палеосибирским ядром» кажется не правомерным, даже если некоторые элементы материальной или духовной культуры проявляются в качестве субстратов в культуре ныне живущих народов. Ведь даже совсем недавно в XIX-XX веках зафиксировано исчезновение этносов, можно сказать, что они исчезли у нас на глазах. Примером могут служить такие сибирские народы, как камасинцы и моторцы. Можно только догадываться, как могла изменяться этническая картина на протяжении целого тысячелетия. При низкой плотности населения лесной зоны даже, казалось бы, незначительные изменения, например, вторжение или активизация группы в 200-300 человек, могли привести к коренному изменению в политической и этнической ситуации в регионе. Тем более, что такие коллизии в регионе происходили и в период ордынской, и русской колонизации.

      Датировка
      С самого начала В. Н. Чернецов отнес памятники с вожпайской керамикой к завершению выделенного им оронтурского этапа, то есть к IX веку. Для обоснования датировки он привлек материалы погребения 3 могильника Барсов Городок (Arne, 1935, p. 19, 98, fig. 14-18). Коньковую шумящую подвеску из этого погребения со ссылкой на работу А. П. Смирнова он отнес к «ломоватовскому времени» (Чернецов, 1957, с. 200).
      Л. П. Хлобыстин пошел дальше в обосновании датировок. На основании сопоставления мнения В. Н. Чернецова, датировок Т. Ю. Арне погребений могильника Барсов Городок, он ограничил хронологические рамки существования вожпайских комплексов IX-X вв. Кроме того, была сделана попытка определить возраст стоянки Дюна III радиоуглеродным методом. К сожалению, анализировался всего один образец. При этом была получена дата 1050±50 лет назад (ЛЕ-1105). Не углубляясь в проблемы калибровки и в целом критике радиоуглеродного метода, Л. П. Хлобыстин принял датировку стоянки около 900 г. н. э. (Хлобыстин, 1993, с. 23). Однако если мы посмотрим на результаты калибровки (рис. 1), то, окажется, что все не так просто. Прежде всего, это касается верхней границы, которую можно легко «увести» в XI и даже, при желании, в XII век (рис. 1). Кроме того, нельзя исключать, особенно в условиях Заполярья, использование для отопления древесины более ранней, чем сама постройка. То есть полученная дата говорит о том, что постройка вряд ли могла быть построена ранее последней четверти IX века, а вот верхний рубеж остался очень неопределенным.
      В работе уральских ученых «Сургутское Приобье в эпоху средневековья» датировка концом IX-X вв. вожпайской керамики не обосновывается, лишь говорится, что «это подтверждает радиоуглеродная дата поселения Дюна III на полуострове Таймыр» (Федорова и др, 1991, с. 139).
      В работе 1993 года «Хронология раннесредневековых могильников Сургутского Приобья» я касался вопросов датировки погребений с вожпайской керамикой. На имеющихся тогда материалах группа погребений с сосудами с «обедненной» орнаментацией была предварительно датирована последней четвертью IX – первой четвертью X веков (Карачаров, 1993, с. 115-116).
      В. И. Семенова в работе «Средневековые могильники Юганского Приобья», опубликованной в 2001 году, рассматривает довольно многочисленные комплексы могильника Усть-Балык с вожпайской керамикой. Однако вопреки ожидаемому сужению датировки, она объединяет всю вожпайскую посуду в одну хронологическую группу (не без оснований) и датирует IX-XI веками (Семенова, 2001, с. 57-61).
      Таким образом, датировка комплексов с вожпайским типом керамической посуды остается до конца не разработанной и довольно широкой. Ясно одно, что керамика этого стиля бытовала после кучиминской и до кинтусовской. Нижняя граница вожпайского периода находится где-то в IX веке, верхняя «плавает» в X-XI веках. Массовыми находками, которые должны ограничивать вожпайские комплексы снизу, то есть не должны встречаться в них, являются бронзовые литые полусферические бляшки с уплощенным полем, а также полусферические накладки, штампованные из серебряной фольги. Для самого комплекса характерным массовым материалом являются плоские круглые серебряные накладки и бронзовые бусины-«флакончики». Время бытования серебряных накладок четко не определено, несколько лучше обстоит дело с бусинами-«флакончиками». Время бытования таких бусин С. И. Кочкуркина определяет X-XI веками, указывая на то, что «X в. – время наибольшего употребления бронзовых бус», а в комплексах, датированных XI в. они встречены всего два раза (Кочкуркина, 1973, с. 27). Думается датировку бусин-«флакончиков» можно еще более сузить. Так эти бусины встречаются крайне редко с «крестопрорезными» грушевидными бубенцами (в Западной Сибири я не знаю ни одного случая), которые датируются по материалам Новгорода от середины X до середины XII вв (Седова,1981, с. 156-157; Колчин, 1982, с. 171, 173, рис. 8). По материалам погребений с монетами в европейской части России начало бытования этих бубенцов определяется не раньше третей четверти X в., а наиболее массового распространения – последняя четверть X века (Равдина, 1988). То есть смена этих двух типов изделий происходит, скорее всего, во второй половине (третьей четверти?) X века. Таким образом, датировка бронзовых бусин-«флакончиков» не выходит за пределы X века. Учитывая то, что вожпайская керамика также не встречается в комплексах с «крестопрорезными» грушевидными бубенцами, то и ее бытование прекращается не позднее второй половины X века. В вожпайских комплексах встречаются изделия, которые находят прямые аналогии в древностях урьинской стадии ломоватовской археологической культуры (конец VIII-IX вв.) (Голдина, 1985, с. 131-133, рис. 16). Подобные же предметы встречены в Танкеевском могильнике, датированном второй половиной IX-X вв. (Khalikova, Kazakov, 1977). Косвенным подтверждением, исключения из датировки «вожпая» первой половины IX века является отсутствие в комплексах предметов близких к материралам сухоложской стадии неволинской археологической культуры (Голдина, Водолаго, 1990, с. 90-94, 166, табл. LXIX).
      Таким образом, можно с большой долей уверенности говорить о том, что вожпайская археологическая культура возникает во второй половине IX века и исчезает во второй половине X века.

      Комплексы с вожпайской керамикой
      На сегодняшний день в мне известно 15 памятников, с которых были получены хорошо вычленяемые вожпайские комплексы (рис. 2). Это прежде всего памятники, расположенные в Среднеобской низменности: селище Барсова Гора II/14 (II/1б); городище Барсов Городок I/31-32 (Федорова и др., 1991, с. 138, рис. 3; Чемякин, Зыков, 2004, с. 89); могильники Усть-Балык (Семенова, 2001), Барсов Городок, Сайгатинский VI, Сайгатинский I, Сайгатинский III; селище Тывъега 2 (Салымский край, 2000, с. 37), селище Куимтор (Чемякин, Карачаров, 2001, с. 54-57) , селище Имнъёган 1.2 (Карачаров, 1996), городище Старые Покачи 5; Большеларьякское II поселение (Посредников, 1973, с. 89-91, табл. 4: 8-13). За пределами низменности известно всего три памятника: городище Вож-Пай (сборы Редрикова, 1925 г.) (Чернецов, 1957, с. 196-199, табл. XXVII) и стоянка Салехард 1 на Нижней Оби; стоянка Дюна III на западном Таймыре (Хлобыстин, 1993). Кроме того, фрагмент сосуда, очень похожий по стилю на вожпайскую керамику, был найден в нижнем слое Надымского городища (р. Надым). Судя по описаниям в публикациях, не исключено, что вожпайская керамика имеется в материалах из раскопок городища Тух-Эмтор, расположенном в верховьях р. Васюган. Однако отсутствие или низкое качество иллюстраций не позволяют говорить об этом наверняка (Кирюшин, 1974; 1976).
      Неравномерность насыщения рассматриваемого региона памятниками, прежде всего, связано со степенью изученности различных районов. Тем не менее, тенденцию уже можно проследить. Наблюдается, что «вожпайские» памятники концентрируются в зоне средней и северной тайги. При этом, несмотря на относительно хорошую изученность Кондинской низменности, там пока еще не обнаружено вожпайской керамики. К северу от нее, в восточной части Северососьвинской возвышенности зафиксированы пока только следы этого стиля. При раскопках городища Эмдер, недалеко от г. Нягань, в объектах первого и второго строительных горизонтов найдена керамика, в стиле которой большой вес имеет вожпайский субстрат (Зыков, Кокшаров, 2001, с. 54-61, рис. 26-30).
      В 2003-2005 годах экспедицией под руководством автора настоящей статьи проводились раскопки могильника Сайгатинский VI и городища Старые Покачи 5. С них были получены представительные коллекции вожпайской керамики. Здесь я счел уместным привести эти комплексы практически целиком без излишних комментариев (рис. 3-6).

      Изложенные в настоящей работе выводы нельзя назвать окончательными. В дальнейшем, при накоплении новых данных, прежде всего, следует более точно очертить ареал распространения вожпайской археологической культуры, может быть, выделить ее варианты, определить круг одновременных контактных культур. Наиболее перспективными кажутся исследования (поиск следов вожпая) на Нижнем Енисее, на Таймыре и на Северососьвинской возвышенности.



Рисунки:
1 - Результаты калибровки даты образца ЛЕ-1105 со стоянки Дюна III.
2 - Схема расположения археологических памятников вожпайской археологической культуры: 1 – Местонахождение на оз. Соровское; 2 – Селище Куим-тор; 3 – селище Тывъега 2; 4 – могильники Усть-Балык; 5 – селище Барсова Гора II/14 (II/1б), городище Барсов Городок I/31-32, могильники Барсов Городок, Сайгатинский VI, Сайгатинский I, Сайгатинский III; 6 – городище Старые Покачи 5; 7 – селище Имнъёган 1.2; 8 – Большеларьякское II поселение; 9 – Городище Вож-Пай; 10 – Стоянка Салехард 1; 11 – Стоянка Дюна III.
3 - Городище Старые Покачи 5. Фрагменты керамических сосудов, отнесенные к вожпайской археологической культуре.
4 - Могильник Сайгатинский VI. Фрагменты керамических сосудов, отнесенные к вожпайской археологической культуре: 1-3, 6-11 – фрагменты, найденные вне погребений; 4 – один фрагмент найден в погребении 128, остальные – на поверхности; 5 – погребение 116.
5 - Могильник Сайгатинский VI. Сосуды из "вожпайских" погребений: 1 – п. 116; 2 – п. 121; 3 – п. 91; 4 – п. 128; 5 – п. 97; 6 – п. 99; 7 – п. 123; 8 – п. 125; 9 – п. 113.
6 - Могильник Сайгатинский VI. Сосуды "вожпайского" времени с нестадартным декором: 1 – п. 98; 2 – п. 105; 3 – п. 96; 4 – п. 119; 5 – с поверхности; 6 – п. 109.




Литература:
Голдина Р. Д. Ломоватовская культура в Верхнем Прикамье. – Иркутск: изд-во Иркут. ун-та, 1985. – 280 с.
Голдина Р. Д., Водолаго Н. В. Могильники неволинской культуры в Приуралье. – Иркутск: изд-во Иркут. ун-та, 1990. – 176 с.
Зыков А. П. Отчет об исследованиях археологических памятников в урочище Барсова Гора у пос. Барсово Сургутского района Тюменской области летом 1987 года. – Свердловск, 1988. – Архив АСА, ф. 1, д. 155.
Зыков А. П., Федорова Н. В. Обь-Иртышская культурно-историческая общность эпохи железа// Археологические культуры и культурно-исторические общности Большого Урала. – Екатеринбург: изд-во ИИА УрО РАН, 1993. – С. 65-66.
Карачаров К. Г. Хронология раннесредневековых могильников Сургутского Приобья// Хронология памятников Южного Урала. – Уфа, 1993. – С. 110-118.
Кирюшин Ю. Ф. Работы в Васюганье// АО 1973 г. – М., 1974. – С. 207.
Кирюшин Ю. Ф. Поселение Тух-Эмтор – памятник Васюганского Приобья// Из истории Сибири. Вып. 19. – Томск, 1976. – С. 3-29.
Колчин Б. А. Хронология новгородских древностей// Новгородский сборник. 50 лет раскопок Новгорода. – М.: Наука, 1982. – С.156-177.
Кочкуркина С. И. Юго-восточное Приладожье в X-XIII вв. – Л.: Наука, 1973. – 152 с.
Посредников В. А. Большеларьякское поселение II – археологический памятник Сургутского Приобья// Из истории Сибири. Вып. 5. Вопросы археологии и этнографии Западной Сибири. – Томск: изд-во Томск. ун-та, 1973. – С. 65-93.
Равдина Т. В. Погребения X-XI вв. с монетами на территории Древней Руси. Каталог. – М.: Наука, 1988 г.
Ражев Д. И. Отчет по исследованию антропологических останков из могильника Сайгатинский VI (Приложение 3)// Отчет о НИР: Археологические исследования на могильнике Сайгатинский VI и селище Кучиминское XXII в 2004 году/ Рук. работ, отв. исп. К. Г. Карачаров; исполнители Л. В. Носкова, С. В. Арефьев, Д. И. Ражев. – Сургут, 2005. – Архив АСА, ф. 1/175.
Седова М. В. Ювелирные изделия древнего Новгорода (X-XV вв.). – М.: Наука, 1981. – 196 с.
Семенова В. И. Средневековые могильники Юганского Приобья. – Новосибирск: Наука, 2001. – 296 с.
Федорова Н. В., Зыков А. П., Морозов В. М., Терехова Л. М. Сургутское Приобье в эпоху средневековья// Вопросы археологии Урала. – (Вып. 20). – Екатеринбург, 1991. – С. 126-145
Хлобыстин Л. П. Вожпайская культура на Западном Таймыре и вопросы ее этнической принадлежности//AD POLUS. – СПб., 1993 – с. 19-27
Чернецов В. Н. Нижнее Приобье в I тысячелетии нашей эры// Культура древних племен Приуралья и Западной Сибири. – МИА № 58. – М.: изд-во АН СССР, 1957. – С. 136-245
Arne T. J. Barsoff Gorodok. Ein westsibiriches Gräaus der Jüngeren Eisenzeit. – Stockholm, 1935.
Khalikova E. A., Kazakov E. P. Le cimetière de Tankeevka. – In: Lesanciens Hongrois et les ethnies voisines à l’Est. – Budapest, 1977.

Автор: К. Г. Карачаров
Опубликовано: в печати



Результаты калибровки даты образца ЛЕ-1105 со стоянки Дюна III.
Рис. 1


Схема расположения археологических памятников вожпайской археологической культуры: 1 – Местонахождение на оз. Соровское; 2 – Селище Куим-тор; 3 – селище Тывъега 2; 4 – могильники Усть-Балык; 5 – селище Барсова Гора II/14 (II/1б), городище Барсов Городок I/31-32, могильники Барсов Городок, Сайгатинский VI, Сайгатинский I, Сайгатинский III; 6 – городище Старые Покачи 5; 7 – селище Имнъёган 1.2; 8 – Большеларьякское II поселение; 9 – Городище Вож-Пай; 10 – Стоянка Салехард 1; 11 – Стоянка Дюна III.
Рис. 2


Городище Старые Покачи 5. Фрагменты керамических сосудов, отнесенные к вожпайской археологической культуре.
Рис. 3


Могильник Сайгатинский VI. Фрагменты керамических сосудов, отнесенные к вожпайской археологической культуре.
Рис. 4


Могильник Сайгатинский VI. Сосуды из вожпайских погребений.
Рис. 5


Могильник Сайгатинский VI. Сосуды вожпайского времени с нестадартным декором.
Рис. 6



<< Назад